ОБРАТНО

"Смерть в кино"

Когда я была лысой, меня пригласили сниматься в массовке одного русско-германского фильма «Пираты Эдельвейса». Кино про движение сопротивления в Германии в годы второй мировой войны. События фильма происходят в Германии, но снимали его в России, потому что (как мне объяснили знающие люди) только здесь еще можно найти столько разрушенных и не восстановленных зданий, упадок, и самое главное, изможденные и истощенные лица людей. Видимо, мое лицо сочли подходящим. А бритая наголо я была тогда из-за нашего многосерийного фильма «Крот 2», где играла скинхедку.

Чего там только с нами не делали: и манной кашей голову мазали (она на грязь похожа), черной тушью кожу красили, и песочком посыпали, одежду по полу валяли. Класс! Я была «заключенной концлагеря», в числе сотни других. Сначала мы смотрели на казнь через повешение (жуткое зрелище). Режиссерских команд почти не было слышно, все происходило в звенящей тишине и создавало ощущение стопроцентного реализма. Дети плакали. Потом громко объявили обед, и вся массовка весело выстроилась в длинную очередь за положенным кинокормом. Час отдыха вернул нас на грешную землю. Все болтали о своих обычных делах, кому к зубному завтра, у кого защита картера повредилась, кто использует возможность завести новое знакомство. Никого уже не смущало то, как мы все выглядим, а мы по-прежнему оставались внешне грязными, измученными узниками кино.

Прозвучала команда «Обед закончен!», и нас всех повели в соседний двор, к огромным железным дверям ангара. Вновь началась работа. Перед дверьми встали «эсэсовцы» с автоматами, и по команде режиссера тонкой струйкой загоняли всех нас во внутрь здания. Я даже попросила одного из надзирателей подтолкнуть меня хорошенько прикладом для пущей верности, он постеснялся и не вложил в свой удар всю мужскую силу, но мне и этого было достаточно. В ангаре горели костры, было пусто и холодно. Нас выстроили вдоль стены и навели дула автоматов прямо в глаза. Затем была команда «стоп» и перед нами выступил режиссер. Обычно режиссеры с массовкой не общаются, это прерогатива вторых режиссеров. Но здесь, видимо, требовала сложность сцены. Через переводчика мы поняли, что нас сейчас должны «расстрелять», нам необходимо каждому придумать - кто как будет реагировать на это событие. Нам были предложены варианты, можно было: бежать, умолять о пощаде, плакать, падать в обморок. Главное, чтобы у каждого была своя реакция, без массовой истерии. После того как нас озадачили, был объявлен пятиминутный перерыв., чтобы собраться с мыслями. Вся массовка разбрелась, праздно болтая, кто-то продолжил флиртовать с новым знакомым, а многие фотографировались с «эсэсовцами», светясь ярче фотовспышки. Я погрузилась в размышления. Не долго думая, мой выбор пал на плач. Хотя я совершенно не представляла, как я это буду делать. Слышала где-то, что есть специальные слезные капли или карандаши, ну и конечно, что можно по Станиславскому (но на это даже не надеялась). Решила, что никто из присутствующих даже не подумает пробовать, поэтому «кто, если не я!» Самонадеянно, но что делать, и сложно одновременно, что и привлекло меня в этом варианте.

Мы приступили к съемкам. Нас вновь вывели на улицу, чтобы снимать всю сцену одним кадром с начала до конца. Я напомнила «эсэсовцу» о необходимом рукоприкладстве, он снова застеснялся, но дал согласие. И прозвучала команда «Экшен!». Все произошло так как мы репетировали: нас загнали, поставили к стене, наставили автоматы. Наступила тягостная тишина, которую как иглами пронзал режиссерский голос: «Пли! …. Пли! …. Пли! ….» Автоматы вздрагивали звонким металлом и снова замирали. Казалось, это никогда не кончится. Мы стояли. Кто-то не выдержал, пытался бежать, женщина рядом опустилась на колени, у меня сами собой потекли слезы. Я ровно стояла напротив автомата , смотрела прямо ему в глазок и не собралась умирать: « А даже если и придется умереть, то не на коленях, прямо смотря смерти в глаза. Чтобы эти ублюдки видели, что они могут уничтожить тело, но не смогут уничтожить дух. Мы умрем, но останутся наши дети. Они будут счастливы. Они никогда не увидят око войны и насилия». Я посмотрела наверх и увидела маленькую полоску света между крышей и стеной. Мне казалось что там жизнь, радость , счастье. Там мои дети, непременно мальчик и девочка, и они будут жить!

Не знаю сколько длилась эта сцена, но я успела окунуться в какую-то свою другую реальность, где у меня были дети, оставшиеся жить за нас. После команды «стоп» вновь началось неформальное общения, а я, как меня только что разбудили, не могу понять, где я проснулась. Ко мне подлетела переводчица и сбивчиво переводила мне слова благодарности от режиссера, потом я встретилась с ним глазами, он крепко схватил меня за руки и долго тряс, радостно улыбаясь. Я была счастлива! Но больше от того, что не умерла и снова живу. Целый день летала на пару сантиметров выше земли.)

© Анна Миклош 2013